In memory

Неумение помнить и учиться на ошибках — черта, которая мне всегда казалась (в себе и других) недостатком и неудобством. Со временем всё оказалось не так однозначно. У памяти и знаний, хранящихся в сознании, есть много слоёв — смысловые, эмоциональные, абстрактные. Часть из них создаёт опыт конструктивный, часть — негативный, с которым забывание и помогает справляться. Невозможность забывать превращает жизнь в кошмар.

В обычных условиях люди забывают всё, а прошлое перерабатывается памятью в череду историй и событий, которые каждый помнит по-своему. Там и здесь остаются редкие болезненные дыры от личных трагедий, которые со временем тоже затягиваются. Всем хорошо, все живут дальше. Знания заучиваются, грабли затверждаются шишками, и нормальный человек за свою среднюю жизнь спокойно проходит через набор и жёстких конфликтов, и невероятных удач. И ничего, всё с ним, с нормальным человеком, остаётся в порядке. Эмоциональные слои обычно выравниваются до каких-то средних значений, иногда от ситуаций остаются факты или абстрактные знаки «было хорошо», «было плохо». Такая форма воспоминаний сильно отличается от ярких, кризисных переживаний, которые в обычных условиях стираются временем.

А в необычных? В обычных необычных условиях мы получаем классический PTSD — фиксацию на непрожёванной боли (или радости, с радостью просто пока не всегда отправляют к врачам), пока тем или иным способом психика не проглотит прожитое, или не зашьёт как есть белыми нитками по-живому. И это «прожёвывание» психике нужно для того, чтобы странные дыры в прошлом потом не торчали.

А вот в необычных обычных условиях мы получаем людей, которые не умеют забывать. Как это выглядит? По мере накопления опыта постоянно приходится напоминать себе о том, что пора сделать шаг, про вот этого забыть, вот об этой белой обезьяне больше не думать, а для того, чтобы это всё получилось — искать новых, новых и новых впечатлений. Полюсов для людей, которые не забывают, тоже два — те, кто останавливается (и ничего не забывает), и те, кого не догнать: всё помнят, и потому нигде не задерживаются, проживая за секунду столько, чтобы не было времени на воспоминания.

Лечить пытаются и одних, и других, потому что, по слухам, за такие штуки отвечают несколько базовых биохимических цепочек. Пока первых лечат антидепрессантами, вторые годами живут на новых впечатлениях, потом переходят на адреналин и экстремальный бизнес или спорт, или учатся радоваться достаточно, чтобы забывать. Им предлагают бета-блокаторы, блокирующие эпинефрин и норэпинефрин, снимая идущее с ними возбуждение. Наконец, от экспериментов по пригашению эмоциональной составляющей (“Unmaking Memories: Interview with James McGaugh”) дошли до энзимов, которые отвечают за удержание долговременных воспоминаний (“Erasing Your Memories”).

* * *

Чтобы не приводить истории из личного опыта, лучше вспомнить про Джилл Прайс — американскую женщину, гипермнезика, о которой как-то написали в The Telegraph (“The woman who can remember everything”). После переезда семьи из штата в штат память Джилл обо всём, что с ней происходило, перестала растворяться в обтекаемом прошлом.

Жизнь обычного человека прекрасна именно тем, что непрерывно испаряющееся прошлое уносит с собой ошибки, оговорки, неверные выборы и конфузы. Но когда твоя память содержит целиком прошлую жизнь, становится невозможным игнорировать всё, что случайно пошло не так, или было сделано намеренно, или то, что потом оказалось самым неправильным выбором. Привет, депрессии и перфекционизм, недоверие и к себе, и к людям — не потому, что человечество настолько безнадёжно, наоборот. Длинная память позволяет видеть в событиях и вещах их «длинные качества», то, что проявляет себя наиболее часто, с регулярностью и постоянством.

Удобного выхода «давай об этом забудем» в таком мире не существует. В какой-то момент постоянное возвращение к деталям и воспоминаниям начинает походить на психоз и выглядит невротическим, навязчивым состоянием, хотя что является причиной, а что следствием — не понять. Джилл Прайс неутомимо фиксирует в дневниках всё, что с ней происходило, а почерк её настолько неровен, хоть и последователен, что написанное выглядит скорее рисунком или орнаментом, чем дневниковой записью.

Гэри Маркус, автор, который посвятил Джилл Прайс длинный и подробный материал для журнала Wired, заканчивает свою историю тезисом о том, что воспоминания Прайс настолько точны и детальны не по каким-то особым причинам органического устройства мозга, а скорее из-за синдрома навязчивых состояний — который в случае с Прайс оказался сфокусирован на том, чтобы зафиксировать всё, что происходит с человеком. И благодаря этому прошлое не пропадает в памяти бесследно, а остаётся с ней навсегда, расширяясь и наполняясь без остановки.

В конце телеграфовской статьи числа нарастают в прогрессии — Джеймс МакГау, американский нейрофизиолог, за годы исследований нашёл пять таких людей, и ещё полсотни кандидатов ждали рассмотрения. Вайред тоже пишет о полудюжине.

Но если отойти на шаг и повспоминать — в человеческой психике всё устроено так, что особенности восприятия и мышления, которые кажутся необычными, редко полярны. Не существует типовых ситуаций. Человеки состоят из спектров — полутонов и оттенков. Примерно так с незабывающими: кто-то ближе к норме, кто-то дальше.

Фото: kevindooley